Ты спишь?
Нет?

Я тебе все рассказать хочу, а никак не получается...
У нас уборщица есть, арабка... Милая женщина лет сорока со странными глазами, тоненькая вся, как ножка от фужера - волосы кудрявые и пышные, как будто шампанское через край переливается. Вечно со шваброй в руках и при деле. А глаза - всегда в пол. Помню, увидела ее впервые и подумала: трусиха - чего она боится?

А потом, когда познакомились, все никак не могла понять, откуда у нее такое имя красивое? Хоф ее зовут. Это "берег" на иврите, а как ее имя с арабского переводится я так и не спросила. Теплая она очень. Старики наши ее обожали. Не добежит кто-то до туалета, стоит у дверей и чуть не плачет от стыда и безысходности, а она подойдет и ласково так за плечи обнимет: не плачь, дедушка, пойдем в душ. А потом быстро все убирает, чтоб старик, когда из душевой выйдет, даже следа своего позора не заметил. И обнимет каждого. И чаю нальет. И бегает за нашими старичками получше любой нянечки.

Мы не сразу поняли, что у нее с глазом. Она же вечно потупившись ходит, не рассмотришь. А потом одна из наших старух-арабок рассказала. Хоф в ее деревне росла, пока в город не переехала. У нее брат был, близнец. Такой же тоненький, кудрявый и теплый. Мать в нем души не чаяла. Все мальчишки с утра на базар бегут - воровать и пытаться подзаработать немного, а Хоф с братом - около матери крутятся. По дому помогают, за младшими приглядывают. Мать днем даже спать ложилась - вся деревня про это судачила! Дело ли: замужняя женщина, десять душ детей, а спит, как принцесса.

А деревня та, в которой семья Хоф жила, очень неспокойная была: молодежь наркотиками баловалась. Драки чуть не каждый день, а то и перестрелки между бандами. И вот в одной такой перестрелке... Хоф ему говорила: не ходи, я зе тебя боюсь, а он, мальчишка, любопытный был и побежал смотреть, что там за шум. Хоф - за ним...

Та пуля, которая его убила, ранила Хоф. Правый глаз вытек, девчонка при смерти больше месяца была. Но, слава богу, в хорошей больнице лежала, израильские врачи ее с того света вернули. Вся хамула праздновала возвращение Хоф домой, врачам пять баранов подарили, те бараны потом еще долго в живом уголке около детского отделения жили...

А мать слегла. Не смогла отойти от смерти любимого сына и от вида своей красавицы-дочери с повязкой на глазу. Хоф ходила, как тень себя самой, ухаживала за младшими, кормила с ложечки мать, обслуживала отца, убирала дом, выпроваживала младших пасти домашний скот. И плакала, все время плакала: кто ее возьмет, такую уродину, такую дырявую, уж лучше ей было умереть...

Мать скончалась, когда Хоф исполнилось 20. К тому времени отец продал что-то и купил для Хоф глаз. Такой, знаешь, стеклянный. Какой-то супер-дорогой, голубой, как она просила. У нее свой серый был, а она мечтала - голубой, девчонка...

Отец гордый ходил. Всем, кто интересовался, рассказывал, сколько стоил ему этот голубой стеклянный шарик. Он его называл "гула", на манер тех шариков стеклянных, которые дети собирают. Иногда даже просил у Хоф достать шарик и показать интересующимся...

Ничего в жизни Хоф не изменилось. Она по-прежнему сидела в отеческом доме, никуда не выходила, только смотрела своим голубым шариком в лоскут голубизны в окне и мечтала. О чем? Да разве она кому расскажет...

А потом ее подруга к нам привела. Уборщицей. И так она уже 15 лет у нас убирается. Каждый день рано утром ее привозит на машине один из дальних родственников, а днем кто-то забирает. Она никогда на автобусе не ездит - боится...

У нее, знаешь, две недели назад глаз выпал и разбился об кафель в душевой, когда она там убирала.
И наши старики деньги ей на глаз собирали. Кто десять шекелей принес, кто 100.
Она на работу выйти не могла, сидела дома, плакала.

Ты ж меня знаешь, я плакать не умею, не могу, но когда она вернулась сегодня на работу с новым глазом, в нарядной блузочке, что-то у меня в груди расстаяло...

Ты спишь? Ну, спи, спи.
А я шарфик довяжу, хочу ей завтра подарить.
Ей понравится.
Он голубенький, как ее глазки.

Ничего не помню кроме ее тоненьких ножек-ниточек и шампанских бутылок с облезшими наклейками.

Ножки, такие худенькие, что хочется ее поддержать, когда она спускается со своим тяжеленным ранцем по улице Энгельса. Вдруг упадет?
Я кругленькая, плотно сбитая, устойчивая.
Она - вся! - как фитилек от свечки, большие глазища, маленький ротик, длинные ручки и ножки, ох эти ножки...

Я не помнила, как ее звали.

Помню, что вместе выходили из школы.
Помню, как перебегали дорогу, и наши коричневые ранцы колотили нас по спинам.
Помню, толстую азербайджанку, которая продавала бати-бути, сидя на деревянной низенькой скамеечке в тени тутового дерева.
Бати-бути - это шарики попкорна, обваленного в сиропе и подкрашенного марганцовкой для привлекательности.
Несколько копеек - и у тебя в руках небольшое детское счастье.

Ее дом смотрел окнами на улицу. Несколько ступеней, ведущих в глубину прохладного мраморного подъезда, обшарпанная белая дверь с медной ручкой, и огромная комната с высокими окнами. Она бежит к маме, а я, пыхтя, взбираюсь на подоконник. Он широкий, моя попа очень легко на нем умещается. Я смотрю на дорогу, по ней мчатся автомобили. Не просто едут - скатываются вниз по улице Энгельса, исчезая из виду.

И акация под окнами. Или тополя? Не помню.

Помню запах летней пыли, слегка прибитой быстрым дождем. Помню паучка на раме окна. Помню детей, которые играли во дворе напротив. Помню запах еды, незнакомый запах, не мамин, откуда-то издалека, из кухни, которую не помню.

Помню ее письменный стол. Полированный, большой, на вырост. Помню, что на стене был ковер. И - самое главное, помню то, чем не переставала любоваться: две (или три?) бутылки из-под шампанского, полнехонькие монетами в 10 копеек. Набитые по самое горлышко монетами в 10 копеек. Целый клад, сокровища Али-Бабы, миллионы - по тем моим, детским, ощущениям!

Она собирала монетки: не то чтоб копила, ей просто нравилось опускать в горлышко темно-зеленой бутылки маленькие светлые кругляшки.
Помню, увидев эти бутылки, я тоже захотела такой склад-клад для себя. Но моя мама не разрешала детям возиться с деньгами. От них вся зараза и болезни.

Я не помнила, как ее звали. Мы дружили в первом классе. Я часто бывала у нее дома.
Я помню ее ножки, ее глаза и "хвостики" в резиночках, ее монетки, ее бутылки, но не ее имя...

Вчера она нашла меня в Одноклассниках. И я ее не узнала. Простите, сказала я. Мы знакомы?
А она мне написала, что сидит и плачет и не верит, что я ее не помню.

Я жила на улице Энгельса, написала мне она. Ты часто приходила ко мне в гости. Мы учились в одном классе целый год. Ты была смешная, все время что-то рассказывала и хохотала.

И только минут через пятнадцать, когда она стала показывать мне свои старые фотографии, я спросила ее, не у нее ли были бутылки с монетками в 10 копеек... Через пять минут мы плакали уже в два голоса. Все всплыло: и бати-бути, и подоконник, и тоненькие ножки ее...

Она живет в Тбилиси, она стала актрисой, и мы с ней встретимся через пару недель. Через 32 года...

Инга.

Я сегодня видела очень красивую девочку.
Мы с ней и ее мамой поднимались вместе в лифте. Они - в поликлинику, я на утреннюю встречу - нудную, но неизбежную.

Девочке, думаю, было года три.
У нее были медно-рыжие волосы, блестевшие так, что ей бы легко позавидовал любой мокрый тюлень, волосы были длинными и заплетены были в косичку. Толстенькую, ладную, за нее очень хотелось подергать.

А еще - у девочки были фиалково-зеленые глаза. Таких не бывает, на самом деле. Просто чудо, а не глаза. Большие, с густыми ресницами, очень томные. Или сонные. Дело было ранним утром.

Но удивили меня не волосы и не глаза. И даже не цвет лица нежно-персиковый.

Меня удивила взрослость этого лица. Серьезное, тоненькое, прозрачное личико маленькой женщины-феи. Девочка на меня очень внимательно смотрела, пока я, улыбаяь от уха до уха, восхищенно ее рассматривала. Такая редкая женская миниатюрка, совершенная заготовочка первой красавицы и разбивательницы сердец...

А потом мое восхищение заметила ее мама. Она посмотрела на меня недоброжелательно и настороженно, и резко одернула дочь:
- Лия, не крутись!

И Маленькая Женщина от меня отвернулась. За ее тоненькой спинкой лениво покачивалась рыжая коса.

Они вышли на шестом этаже. В дверях феечка обернулась и показала мне язык.
А я помахала ей рукой и поехала на восьмой начинать свой несказочный день...

- Ну, рассказывай: как все прошло?
- Сказочно. Неописуемо-прекрасно. Волшебно!
- Алле! Кончай с этими определениями, факты давай.
- Ах, ты себе не представляешь...
- Как, ну, как я могу себе это представить, когда ты закатываешь глазки и вздыхаешь, вместо того, чтоб просто выдать мне информацию?!
- Это было так... приятно ... так уютно, так спокойно, так нечеловечески-чудесно...
- Мать, ты в своем уме вообще?
- Я не в уме, я растворилась в нем... вся...
- И смех, и грех. Что в нем волшебного-то?! Мужик как мужик. Таких тысячи, если не миллионы. И все они чудаки на букву "м", козлы и самцы-завоеватели!
- Ой, ты про что у меня спрашивала-то?
- Как - про что?! Про твоего хахаля нового. Как все прошло-то?
- Ах, ты про Алика этого. Ну, ничего себе так. Вполне сносно все прошло. Он меня в ресторан свозил, а потом мы еще потанцевать поехали.
- Стой, а что волшебно тогда? Что уютно?!
- Как - что? Я ж на массаже вчера была! Шведском. А потом еще в сауне. И в джакузи со свечами.
- С этим, как его... Аликом?
- Господь с тобой! Кто ж с мужиками такой кайф делит. Я одна ходила. Ты себе не представляешь, ты себе просто не представляешь, как это было... чудесно!..

- Вчера старшенький новую привел. И сразу у него в комнате заперлись. Я ему говорю: ты ужинал? А он мне: мама, не в еде - главное.
- А в чем главное - сказал?
- Они всю ночь мне об этом главном, блин, рассказывали... В два голоса!
- Ха, а чего ты ожидала? Мальчику 24 года, самое время петь дуэтом.
- Если бы ты знала, как я их всех ненавижу!
- Девочек-то? Да ну тебя. Ты ж сама на их месте была.
- Я другая была.
- Какая?
- Я к своему домой не ходила. Мы с ним все больше в подъездах целовались. Помню, один раз мои родители в гости ушли, так я его домой привела. Только разделись, только начали... Дверь входная открывается.
- Родители вернулись?
- Ну. У мамы голова разболелась, решили в гости не идти.
- И как вы выкрутились?
- Я вышла в гостиную, сообщила родителям, что иду спать. Чтоб не дергали. Время - 8 часов вечера. Ну, они покосились на меня, конечно, но громкость телевизора уменьшили, чтоб не будить.
- И?
- Что - и? Лежим у меня на диване, у него от страха ни фига не получается. А тут еще проблема: ему в туалет захотелось. Что делать? Не с третьего же этажа отливать...
- Мама...
- И папа тоже. Нам повезло: у меня в комнате оказалась бутылка от сиропа "DONA", помнишь такой?
- Смутно. И?
- Вылили остатки через окошко, я отвернулась и он туда... Ты понимаешь. А я сижу и от страха вспотела вся: вдруг ему ёмкости не хватит?!
- Дурдом. Хватило?
- С трудом. Я потом всю ночь над ним хихикала: теперь знаю, мол, каковы объемы твоего мочевого пузыря... Эх.
- Чего ты вздыхаешь?
- Вот времена были сумасшедшие. И зачем меня так блюли? Кому это надо было?
- Они тебя таки вырастили по образу и подобию своему: девиц своего сына ты ненавидишь, вместо того, чтоб по ночам спать - слушаешь, как они за стенкой любовью занимаются.
- Я знаю, что надо сделать... Надо кускус забацать сегодня вечером.
- Наш мальчик любит кускус?
- Нет. Наш мальчик любит эту девочку. А она марокканка. Может, хоть вместе поедят? А то ведь я опять не усну...

А иногда так хочется ухватить сон за хвостик, подтянуть к себе, погладить, почесать за ушком и сказать:
- Ну, куда ты, глупый? Оставайся.

Сны убегают, сломя голову.
Вот только сейчас он еще был - мой, я его смотрела, пытаясь заглянуть дальше, глубже, разглядеть его всего пыталась, зная, что он сейчас убежит, исчезнет, а я - ох, эта ужасная природа людей - забывать свое раннее детство и лучшие сны - даже не впомню, что он был когда-то... Снова проснусь утром со щемящей тоской и чувством, что потеряла любимую игрушку. О чем он был, мой прекрасный и внезапный? Что он пытался мне сказать?

Не помню.

Другой сон никак не хочет уходить. Он понятен до боли в висках, до сердечного стука, до крика почти.
Он снится медленно и дидактично. Он объясняет себя в процессе, останавливаясь и убеждаясь в том, что я внимательно его смотрю и все поняла.
Он прищуривауеся и смотрит в глаза, которые я пыталась отвести и зажмурить. Он спрашивает: ты это - видишь? А на это обратила внимание? Ты смысл поняла?

Я поняла. Пусти меня.
Просыпаюсь в слезах.

Помню.

А есть малозначащие.
Какие-то цветочки, птички, бусики.
Спокойные тона, светлые фоны, никаких неожиданностей - как пешая прогулка по пустой поляне.
Просыпаешься с чувством: очень полезно, но совсем никакого удовольствия.

Помню, но быстро забываю.

Просыпаюсь, лежу, уткнувшись носом в подушку, думаю.
Что-то щекочет щеку. Это или солнечный луч или хвостик первого сна.
Не шевелюсь, надеюсь на чудо.

Звонок будильника. Доброе утро, явь.

Сон, не убегай, ну не убегай же!..

... ушел к кому-то другому.
Поймайте его для меня и уговорите придти еще раз, а?:)

- Ой, Сарочка, а я же ж не знала, шо ваша дочка Перла вышла замуж!
- А кто вам сказал, что моя дочка Перла вышла замуж?!
- Ну, как... А вчера видела, как она сидела на скамеечке и кормила ребенка грудью...
- Ха! Если у порядочной девушки есть время и молоко - почему мы ей не покормить ребенка грудью?!


Ввиду того, что нынче - пятница, и у меня есть время и молоко, я таки сяду на скамеечку и покормлю ребенка и порасспрашиваю вас о ваших самых любимых анекдотах.

Я свой рассказала. Теперь - ваша очередь.
М-м?:)

1. ТРИ ВЕЩИ, КОТОРЫЕ МНЕ НЕПОНЯТНЫ

а) Биржа и все, что с ней связано. Какие-то люди громко кричат и много говорят по телефону...
б) Почему дни в детстве тянутся бесконечно долго, а, когда взрослеешь, бегут со скоростью заправского спринтера.
в) Зачем люди прокалывают брови, пупки и языки. И делают наколки в стиле "Вася+Маруся=Любофф".

2. ТРИ ВЕЩИ, КОТОРЫЕ МЕНЯ ПУГАЮТ

а) Землетрясения. Вообще все внезапное и катастрофическое.
б) Немощность в старости. Долгая, мучительная смерть.
3) Потеря голоса - невозможность говорить и петь.

3. ТРИ ВЕЩИ, КОТОРЫМ Я БЫ ХОТЕЛА НАУЧИТЬСЯ

а) Танцевать танго.
б) Готовить, как merienn (Всем, кто еще ее не читает - очень рекомендую!)
в) Четко излагать умные мысли вслух, буде такие меня посетят.:)

4. ТРИ ВЕЩИ, КОТОРЫЕ СЕЙЧАС НА МНЕ НАДЕТЫ

а) Хм...
б) Э-э-э...
в) Плюшевый розовый халатик.:)))

5. ТРИ ВЕЩИ, ЛЕЖАЩИЕ НА МОЁМ СТОЛЕ

а) Ноутбук Dell Inspiron B130
б) Сигареты Parliament 100
в) Пепельница

6. ТРИ ПЛЮСА МОЕГО ХАРАКТЕРА

а) Легко адаптируюсь к новым ситуациям, людям, местам.
б) Умею слушать.
в) Хорошо запоминаю всякие мелочи, обращаю внимание на детали.

7. ТРИ МИНУСА МОЕГО ХАРАКТЕРА

а) Лентяйка.
б) Увлекаюсь саможранием.
в) Чересчур тотально отношусь к миру.

8. ТРИ ВЕЩИ, КОТОРЫЕ Я ДЕЛАЮ ЧАЩЕ ВСЕГО

а) Читаю книжки.
б) Пишу всякое.
в) Разговариваю с людьми.

9. ТРИ МЕСТА, КУДА Я ХОЧУ ПОПАСТЬ

а) Нью-Йорк.
б) Еще раз в Лиссабон!!!
в) Тбилиси 1986-1988 годов.

10. ТРИ МОИ ФРЕНДА, КОТОРЫЕ, КАК Я БЫ ХОТЕЛА, ПРОДОЛЖИЛИ МОБ

Продолжайте, кому не лень.:)

No! It's not a condom...

Бункер это, бункер!:))

И видео там очень познавательное, ага.

Морозная предновогодняя ночь. Одесса. Мне три с половиной и мы в гостях у моего дяди Бори ז"ל.

На кухне мама и тетя Муся гремят кастрюлями. Скоро всех позовут за стол - праздновать. Мы с кузеном Яничкой не верим своему счастью - это наш первый бессонный Новый Год. Нам обещали, что если мы не будем хулиганить, нам позволят встретить праздник со старшими. Мы оба послушно сидим на диване. Я не шалю так усиленно, что от старания и неподвижности у меня зудит попа.

Дядя Боря заглядывает в комнату и прикладывает указательный палец к губам:
- Кулькин, быстро надевай шубку - только тихо! Хочешь подарок?

Он еще спрашивает!
Натягиваю красные сапожки и ягуаровую шубку. Яничка молча смотрит на нас, тихонько прокрадывающихся вон из квартиры.
Ступеньки, ступеньки, ступеньки... Голосом Пятачка:

- Дядя Боря, а куда мы идем?
- Пулечкин, молчи, не задавай вопросов!

Морозный воздух бьет в нос и глаза упругим кулачком.
- Ой!
- Твоя мамка меня убьет - шапку забыли. Ну, ничего, тут близко.

Соседний подъезд? Соседний дом? Или улица?
Не помню. Бежим быстро, то есть бежит дядя Боря, а я лечу следом, почти не касаясь ногами скрипящей снегом земли.

Прибежали. Обитая коричневой кожей дверь. Смешные кнопочки - ромбиками по всей ее поверхности. Звоним.

- Борька, привет, только давай быстренько - у меня гости!

Высокий дяденька в белой рубашке проводит нас в комнату. Боря, не останавливаясь, стягивает с меня шубку.
Мужчина подходит к письменному столу и что-то там делает. Мой дядя приседает на корточки прямо передо мной и, смеясь, смотрит мне в глаза:

- Пулечкин, погляди, что у меня есть...

На его ладони маленькая бархатная коробочка синего цвета, а в ней - золотые сережки.

- Это я тебе купил. А сюда мы пришли, чтоб тебе проколоть ушки. Ты ведь не боишься?

Огромными завороженными глазами смотрю внутрь коробочки. Ничего прекраснее в жизни не видела. Неужели - мне? Моё? А что скажет мама?..

- Маму мы поставим перед фактом. Ей понравится.

Высокий дядя возвращается с ваткой и бутылочкой. Улыбается и говорит:

- Ну, девушка, визжать будем?

Отрицательно трясу головой и прошу показать иголку.

- Иголки не будет. Это самоколки. У них иголочка спрятана в кольце. Вот, гляди...

И правда. Зажмуриваюсь:

- Дядя Боря, я не боюсь.

Р-р-раз! И я щупаю левое ушко. Теперь я настоящая девушка, да?
Два-а-а. Стою перед зеркалом, пока дядя Боря дает чужому дяде деньги. Потом они пожимают руки и мы бежим обратно.

Дома переполох - нас все ищут. Мама открывает дверь и застревает на пороге.
- Борька, куда ты ребенка таскал?!

Дядя Боря подталкивает меня вперед.

- Шурик, глянь, какая у нас девочка красивая!..

Через несколько минут почти немой сцены - все уже за столом. С шумом выпрыгивает пробка от шампанского, все кричат "с новым годом" и целуются, а я стою в прихожей на табуреточке и изучаю свое отражение в зеркале.

Красивая девочка - это теперь про меня.
К этому надо привыкнуть.

Вчера обнаружилось, что в семье моих родителей и в моей собственной семье - все рождаются по порядку.

У родителей:

Папа - в январе
Мама - в мае
Братик - сразу после нее в мае
Я - в июне
Хаимке - тоже в июне, но после меня!:))

В моей семье:

Гийка - в мае
Я - в июне
Сандрик - в августе
Арик - в октябре

Смешное совпадение. Покопались вчера с Гийкой по родственникам - ни у кого такого не нашли.

А как у вас?:)

В него уже все поиграли, наверное, а я - жираф, да.

Добровольно принимаю на грудь эстафету у Ах, какой женщины.

Итак, пять моих френдов:

dinkali - Диночка. Динка знает меня с моих 17 лет, мы познакомились еще в Тбилиси, куда она приезжала погостить. Динка офигительно поёт. Динка готовит лучшую в мире гречневую кашу. Динка всегда находит мне "почитать чего-нибудь интересненького". Динка умеет рассказывать всякие истории так, что я хохочу, как полоумная, даже когда состояние души моей наиболее приближено к депрессняку. У Дины есть Роба, Роба великолепен. У Дины - офигительные дети, со старшей я дружу. Когда узнала, что родился младший - рыдала, как будто родила его сама. Динка постоянно просится ко мне в хостель "девушкой". Динка - Друг, каких мало.

zakhargluck - Юрка. С ним мы виртуально познакомились на одном ста-а-аром форуме, сто лет назад, кажется. Глюк тогда носил другое, не менее гордое, имя. Я бы даже сказала - богатырское. То, что Юра еще и поет, я узнала намного позже. Потом оказалось, что он эти песни еще и пишет. А потом мы познакомились лично. Замечательный Юра, пусть подтвердят те, кто с ним дружит.

phago_lov - Сережа. Познакомились через любимого Сирина. Снова виртуально. Причем, сначала Сережа попробовал мой "чахохбили", а только потом решил мне представиться. Подошел, стало быть, на одном общественном мероприятии, улыбнулся скромненько так и сказал "А я - Сергей". Ну, Сергей, подумала я. Ну и что? И только через пару дней оказалось, что это тот самый phago_lov. Пришлось знакомиться заново. О чем не жалею, совсем.

ne_goya - Пашка. Не Гойя, но очень большой молодец, а уж язва - вообще международного масштаба. Познакомились виртуально по наводке дорогого моему (и не только) сердцу -Резнику. Пашка приходит в мой ЖЖ достаточно часто. Обычно его приход сопряжен с приступом нежности, смешанной с нечеловеческим желанием его тут же, не отходя от кассы, зарЭзать! Мужчина утверждает, что у меня есть усы. Причем, не какие-нибудь, а которые мне подходят... Надеюсь, мы когда-нибудь, увидимся, и тогда я его побью. Очень хочется.:)

test_na_trzvst - Леюшка. А что про нее-то сказать? Мы никогда не виделись. Мы знакомы только по ЖЖ. Но...
Она всегда оказывается рядом именно тогда, когда я никак без нее не могу. Она откровенно гениальна. У нее лучшие в мире Страшные Сказки. Когда я их читаю, никогда не могу угадать, чем они закончатся. Лейка умна совершенно неприличным образом. Лейка - душа. Лейка видит то, что очень многие не замечают. Лейка офигительно формулирует даже самые трудноформулируемые вещи. У Лейки ужасно родной голос. Лейку хочется обнимать, у меня даже интерес есть специальный "тискать любомирскую без спроса". Увела я этот интерес у человека, который в этих вещах разбирается.:) К Лейке я обязательно слетаю. Или сюда затащу и фиг ее отдам обратно португальцам!

ФСЁ!

Можете просить у меня пять имен для себя.
А можете и не просить.:)

Из всех чувств, которые один человек способен вызывать у другого, ей лучше и чаще всего удавалось вызвать чувство вины.

Своими неловкими руками - "вот такая неумеха, все у меня ломается..."
Своим голоском пятилетней девочки - "мне так грустно без тебя... одной".
Своей неопытностью - "до тебя я даже не подозревала, что..."
Своими распахнутыми глазами - "неужели ты способен меня обмануть?"

Она считала, что сам факт ее существования должен вызывать в человеке море нежности. Она ждала, что мужчина, которого она полюбит, которому позволит полюбить себя, бросится ее спасать, станет оберегать от жизненных невзгод. А совсем уж правильный экземпляр поймет, что ее нужно носить на руках и станет ее собственным атлантом...

К великому сожалению, мужчины в ее жизни так не думали.
Они видели перед собой эти руки... слышали голос... недоумевали от ее признаний и отворачивались от распахнутых синих глаз.
Мужчины думали: нам этой легкости не поднять.
Она думала: я все усложняю, и распахивала глаза навстречу миру и мужчинам - еще шире.

Вечерами она приходила в свою пустую квартирку, всю обставленную розовыми диванчиками, пуфиками и слониками на инкрустированных полочках.
Закрывала форточку на кухне и ставила чайник со свистком на вычищенную до болезненного блеска плиту.

- Как хорошо, что у меня нет кошки, - говорила она тихонько вздыхающему чайнику. - Если бы у меня была кошка, я бы, наверное, ее удушила. От тоски или от любви.
- У-у-у-у-у... - Испуганно подвывал чайник.
- И-и-и-и... - Тоненько плакала она, кутаясь в теплую пуховую шаль, и аккуратно промакивала слезы маленьким батистовым платочком.

- В черной-черной комнате на черном-черном столе стоял черный-черный гроб....
- О-ой, Вика, не говори таким заунывным голосом, мне в туалет хочется!
- Ну так иди, в чем проблема-то?
- Не могу-у...Мне туда - с таким твоим голосом - стра-ашно-о...

В детстве я очень боялась страшилок. Так боялась, что, переступая через свой страх, от души и с выражением рассказывала всякие ужасные истории своим подружкам. Особенно мне удавались ужастики в пионерском лагере.

Ну, представьте: кучка запуганных девчонок в светлых ночных рубашках на одной скрипучей солдатской кровати, свет далекого фонаря из-за окна, ночные шорохи горных сосен и я - бандершей в середине - с почти совиными от страха и адреналина глазами и голосом, с диапазоном которого знакомы мои реальные знакомцы - рассказываю про черную комнату, черные руки, безголовых младенцев и другие страсти-мордасти.

Больше всего моих страшилок боялась Анечка, которая спала слева от меня. Боялась страшилок и любила Витальку Шульгина, красу и гордость девятого отряда нашего пионерлагеря "Радостный". Я даже затрудняюсь сказать, какое чувство у нее преобладало... Собственно, прекратить еженощные страшилки ей не удавалось, несмотря на просьбы, а красавец Виталька на нее, маленькую и тихую, даже не смотрел. На массовках по вечерам он приглашал танцевать мою подружку Наташу, не по годам развитую яркую блондинку. Анечка сидела на скамеечке под грушей и грустила.

Как-то раз, в тихий час, мы с ней шептались. Людмила Николаевна, наша воспитательница, этот произвол запрещала строго, но - дело молодое, отчаянное - без риска жить было неинтересно.

- Вика, - шептала мне Анечка, - когда ты ночью рассказываешь страшилки, мне хочется, чтоб пришел Виталька и защитил меня. Мне очень страшно.
- Хочешь, - вздыхала я, - не будет больше страшилок по ночам? Девчонкам я объясню.
- Нет, что ты! - Охала Анечка. - Они все этого ждут каждый день!

Тогда мы с девчонками решили организовать ей Виталика. Чтоб пришел, так сказать, и защитил беднягу от моих ужастиков по ночам.

Виталька спал очень сочно. Он лежал на животе, одна рука обнимала куцую армейскую подушку, другую, собранную в кулак, он держал под щекой. Ровно в час ночи, когда практически весь отряд спал, а наш вожатый Сережа все еще сидел на педсовете у начальника лагеря, к кровати Витальки Шульгина тихо подошли четверо наших мальчишек.

- Ра-а-аз, два-а-а, взяли! - Кровать оторвалась от пола и беззвучно поплыла в сторону палаты девочек. В проеме двери Виталька вдруг приподнял голову, на него зашикали и он снова уронил голову на подушку.

С максимальной осторожностью Виталик на своей переносной скрипухе был опущен у кровати Анечки. Анечка спала, беспокойно разметавшись на спине, и снился ей, наверняка, какой-нибудь черный предмет из очередной моей страшилки, потому как во сне она постанывала и вздрагивала.

Компания в ночных рубашках на моей кровати возбужденно зашепталась.
- Ша, гаврики, - авторитетно цыкнула я на них. - Разбудите раньше времени.

Девчонки замолчали. Теперь, по сценарию, Анечка должна была проснуться. Но - как?

На помощь пришла Наташка. Она подошла к кровати Анечки и тихонько тронула ее за плечо.
- Ань? А-а-ань? - Анечка открыла глаза. - Пойдем со мной в туалет, мне одной страшно...

Анечка села на кровати и закивала с готовностью.
- Сейчас, я только тапочки...Сейчас...

Повернула голову и увидела сладко посапывающую физиономию Шульгина. Оглянулась на нас. Потом опять - на Витальку. Потом потрогала лоб. Легла на спину и закрыла глаза. Села. Посмотрела на меня.
И шепотом попросила:

- Вик, расскажи теперь про черный-пречерный рояль. Мне сегодня не будет страшно.

О, это была лучшая страшилка, рассказанная мной в то лето... Море крови, обезглавленные кошки и внезапно выпрыгивающие из недр старого рояля покойники... У страха велики не только глаза, друзья мои, у него велико и воображение. Оно парило под потолком нашей палаты, набирало все новые обороты, подпитанное ойканьем девчонок и гулким шумом сосен за окном... В какой-то момент я так увлеклась, что не заметила, как с шепота перешла почти на крик. Меня остановил голос Виталика.

- Капец, братаны, я думал они тут про любовь, про модные штуки всякие, а эти дуры покойников себе напридумывали и кайфуют. А меня зачем сюда принесли? В качестве наглядного пособия?!

Смеялась вся палата. Анечка, Наташка, Светочка Бетина, мальчишки за тонкой фанерой стенкой, вожатый Сережа, которому всю эту историю перессказали, когда он вернулся с педсовета, Людмила Николаевна и даже начальник лагеря Джангоева, которой о моих страшилках и телепортации Шульгина рассказала старшая пионервожатая.

- Ой, Вика, - смеясь говорила мне Людмила Николаевна, - с твоим криминальным умом только в писатели идти. Ну, зачем ты Витальку-то велела в палату притащить? Он-то зачем тебе там нужен был?
- Есть вещи, Людмила Николаевна, - ответила ей я очень серьезно, - которые невозможно объяснить логически. Они должны быть и все. Для пикантности сюжета.

Так и со страшилками.
Не знаю, зачем я их вспомнила сейчас.
Видимо, они тоже просто должны были быть - и все.
В качестве наглядного пособия уже совсем далекого детства.

- Ты куришь?
- Вообще-то нет, но...
- Пойдем, постоишь со мной на балконе. Покуришь социально.

Самый высокий этаж гостиницы "Иверия", банкетный зал с видом на вечерний Тбилиси, мы с родителями приглашены на юбилей его отца. Внизу, по площади с "ушами Андропова" мчатся автомобили, пронзая сгущающиеся сумерки светом фар и оставляя за собой дымный след. Если посмотреть налево, можно увидеть Куру. Если наверх - звездное небо. А если направо...

Меня, как оказалось много позже, всегда привлекали скучающие мужчины. Эдакие печорины с отрешенным взглядом. Смотрящие мимо меня - вглядывающиеся в себя. Тогда, в 18 лет, мне такие взгляды казались загадочными, сейчас я уже хорошенько осознаю, что дело не в загадочности, а в простом эгоизме.

Яшечка, Яшка... Сын папиного сотрудника, врач, мой легендарный "экс", плод девичьих мечтаний и причина для диет и бессонных ночей. Он стоит справа и держит сигарету своими длинными музыкальными пальцами. Глаза смеются, но смотрит он не на меня - куда-то вдаль, поверх моей головы.

- Не кажется ли тебе, что люди, танцующие внутри - смешны?
- М-м-м...
- Какую ты любишь музыку?
- Э-э-э...
- Ты немногословна, девочка.
- Я многословна.
- Пойдем, потанцуем?
- Да.

И голос Стиви Уандера из колонок: "Isn't she lovely?"

( дальше )

Не знаю, как в других городах нашей необъятной пра-родины, но в Тбилиси в конце прошлого века физический контакт между мальчиками и девочками ДО свадьбы не приветствовался. То есть не то, чтоб секса вообще не было, но коль хочешь любви телесной - женись. Не уверены, что подойдете друг-другу в этом плане? Не обгоняйте, всего делов.

Вот мы с Гийкой и не обгоняли. Гуляли, взявшись за ручки, по нашему красивому городу, сидели на скамеечках в парках и скверах и вздыхали, глядя на томящуюся луну. И томно же друг на друга глядели. Ну, вы представляете.

Хотелось свободы, хотелось, чтоб родители уже куда-нибудь уехали и оставили нас хоть на минуту без надзора своих внимательных глаз. Снять комнату было не на что, практически все друзья жили с родителями и заветный ключ от квартиры на пару часов взять было тоже не у кого.

Так бы мы и провздыхали еще несколько месяцев до свадьбы, если б не случай.
( Дальше. )

Хлоп. Шмяк. Дзынь!
Дверью кухни. Полотенцем о стол. Тарелкой об стенку.

Вот ведь звереныш смешной какой...Я всего лишь опоздал с работы.

- Иди сюда, глупенькая, я расскажу тебе сказку.
- Не хочу!
- Сядь ко мне на колени и слушай. Только очень тихо.

Плюхнулась. Смешная. Взрослая уже, а совсем ребенок, когда злится.

- Это сказка про Серого Волчонка.

Пыхтит.

- Который потерялся... Он был очень маленький, а мама ушла за едой на рынок. Знаешь, почему на рынок? Потому что как раз кончился сезон антилоп и охотиться было не на кого. Даже газели - и те на юг ускакали. Дело было рано утром, когда он еще спал. А проснулся - потянулся, огляделся, а мамы нет. Тогда он надел свои тапочки с сердечками и вышел на улицу искать свою маму. На улице было холодно, дул ветер, капал дождик. А он все шел и звал ее "ма-а-ама-а-а", а мамы нигде не было, потому что мамы не ходят просто так по улицам, они всегда ходят по делам. Мамам некогда ходить просто так.

Кивает, но щеки еще круглые. Вот бы ткнуть в щеку пальцем. Пых - и нету гнева.

- А волчонок так и ходил под дождем по улице и бегал от зонта к зонту. И всех спрашивал: "ты моя мама"? А над ним смеялись и говорили "нет". Он расстраивался и плакал очень жалостливо. А мамы все не было. А дождь все сильнее лил. И тогда волчонок вернулся домой.
- А он помнил дорогу?
- Ну, конечно. Мама его уже давно научила, как порядочные маленькие волчата должны возвращаться домой.
- И что? Он вернулся и нашел маму?
- Нет. Он вернулся, а мамы дома не было. И тогда он высунул свою мордочку в форточку...
- Хи-хи.
- Именно. И стал выть. За неимением луны - выл на прохожих. Нет, он даже не выл, он был маленький. Он на них ревел, как соседский медвежонок. Там стенки в квартирах тоненькие, звукоизоляция ни к черту, так что волчонок реветь научился еще раньше, чем выть. Вот.
- Бедный...
- О, да. Это был очень бедный волчонок. Я рад, что ты понимаешь.
- Пусть уже мама придет поскорей, а?
- Ты невероятно догадлива. Тут как раз дверь открылась и вошла мама. Обняла его, успокоила, поцеловала, покачала на коленке...
- Как ты меня?
- Да, именно так. И пошла сразу на кухню. Варить супчик. На мясном бульоне.
- Грибной, правда?
- Да, солнышко, грибной. С перловкой и сушеными подосиновиками. Они эти подосиновики еще прошлой осенью вместе в лесу собирали. А потом открыла холодильник и достала сметану...
- Ой, она жирная, мне нельзя!
- ...обезжиренную. А из лукошка вынула каравай. Черный и пахучий. Дарницкий.
- Нет! Бородинский. С кориандром!
- Точно. У меня просто нос заложен, не унюхал. Открыла баночку со сметаной, отрезала горбушку от хлеба, потом взяла зубчик чеснока и ...
- Натерла им горбушку, да? Да?
- Нет, послала волчонка умываться. Он же чумазый весь, ты не видишь?
- Вижу.
- Вот и она заметила. И велела идти умываться.
- А дальше я знаю, знаю! Умывальник расписной весь, узорчатый, и мыло рядом лежит в такой коробочке специальной, розовое...Турецкое! Пахучее!... А волчонок носом в эту штуковину в умывальнике тычет! Ну, помнишь такие умывальнике на дачах были? Железные! Помнишь? А он до этого штыря посредине лапами не дотягивается и носом в него тычет. А оттуда вода ка-ак потечет!.. И прямо ему в нос. А он ка-ак чихнет и все мыло с рук на носу опять, и он смеяться начнет, и тут мама приходит и ему по попе - шмяк!..
- Ты все правильно рассказываешь, только не скачи так на коленках, а то упадешь.
- А потом она его кормить усадит, да? После того, как льняным полотенцем нос утрет. И супчик в тарелке...
- Да...
- И ложечку ему даст серебряную...С вензельками.
- Вкусно?
- (улыбается) Да...
- Вот и ему вкусно было. А мама обещала, что никогда больше не уйдет, не предупредив.
- Ну, хорошо тогда...
- Я тебя люблю, ты знаешь?
- Знаю...Пойдем, я тебе супчик сварю...
- Грибной?
- Ага.
- Пойдем. Я по дороге купил для тебя обезжиренную сметану.
- А я хлеб купила. Твой любимый. Дарницкий.

Хлоп. Шмяк. Дзынь.
Это она картошку так чистит и со стола в раковину швыряет. Детский сад, честное слово...

Осточертело, понимаешь? Все эти звонки, письма, сны, прощания, причитания...

Я ему так и сказала: хватит. А он мне: люблю, мол, не могу жить без тебя.
А я что? Дура-дурой, прости господи. Стала его уговаривать. Уговаривать от себя отказаться. Представляешь?! Мол, можешь без меня, мол, нужно и дОлжно.
Зачем, говорю, тебе себя и меня мучать? У меня муж, у тебя жена, дети, опять же. Нужно пытаться жить нормальной жизнью, все равно в этой виртуальной ни погладить меня не можешь, ни по заднице дать, если заслужила.

Уговаривала недели две. Потом на неделю сгинула из всех асек-шмасек. С глаз долой, думаю, из сердца - пшик!

Уговорила, вроде. Через месяц звонить перестал. Потом письма перестали по утрам в почтовом ящике появляться. И не то, чтоб мне без его "доброгоутралюбимая" хорошо было, нет. Но ты ж меня знаешь... Закусила губу и вперед - к свершениям. Думала о нем, конечно, но сама себе твердила: пу-сто-е! Ни к чему. Пусть его Господь побережет от меня и моей любви. А меня - пусть простит: не смогла больше.

А три дня назад знакомая девочка-практикантка у нас в конторе мне его фотографию на сайте знакомств показала. Красивый весь такой, в плаще и с зонтиком. Стоит, смотрит далеко, щурится от дыма сигаретного. Этот зонтик я ему купила. Заказной бандеролью посылала... Девочка говорит: еду к нему в N-ск, знакомиться. Замуж, говорит, зовет. Разведенный. С квартирой своей. Образованный и не пьет совсем.

И так мне, знаешь, выть захотелось! Головой своею глупою об стенку удариться и биться, биться, и выть по-бабски, горько, то-оне-енько-о-о-о...

Давным-давно, в городе на высоком берегу реки Мтквари жила девушка.

- Ах! - Восхищались соседки по дому, когда она утром выходила на балкон своего дома. - Она, наверное, молоком умывается. Вы только посмотрите, какая у нее белая кожа!
- Вах! - Подкручивали усы соседские мужчины. - Она похожа на лозу виноградника, такая же гибкая и стройная.
- Вай! - Хватались за голову ее родители. - Девочка, не позорь нас, не стой так долго на балконе!

И только один человек никогда не присоединялся к хору восторженных голосов, хваливших красавицу Мзеону.
Его звали Датико. Он работал фотографом на набережной. Он был бледным, худым и очень веселым.
- Эй, - кричал он Мзеоне с улицы, - улыбнись, красавица! Сейчас вылетит птичка.

И она улыбалась. А Датико смеялся и фотографировал ее своим стареньким аппаратом на шатких ножках.

Иногда она выходила прогуляться по набережной, где фотографировал гуляющих горожан Датико. Седые воды Мтквари шумели за гранитными перилами набережной, над головами прохожих шептались старые платаны.
- Мзеона, девочка, не проходи мимо. Улыбнись мне - птичка вылетит!

В шляпке и без. С черной бархоточкой на шее и с косичками. В большой белой пелерине и с перчаточкой в нежной руке. В темном беретике и с зонтом, в ботиночках, выглядывающих из-под теплого платья и с маленькой сумочкой, чешуйки которой так слепят глаза, если смотришь на них на солнце...

- Внимание, птичка! - Мзеона смеется, а Датико плавным движением руки приоткрывает и снова запирает объектив.

И ветер, теплый весенний ветер, игриво приподнимает краешек ее платья, когда няня уводит ее вдаль от улыбчивого фотографа.

Когда наступила осень, весь город узнал, что Мзеону выдают замуж.
Ее будущий муж, высокий бритоголовый и хмурый Годердзи, был неотразим. Под кустистыми черными бровями сверкали два агатовых глаза, кучерявая борода доходила почти до самых глаз, большая и крепкая рука уверенно сжимала рукоять кинжала на широком поясе.

- Шахматы, - шептались соседи, когда жених с невестой появлялись на балконе, - голубка и ворон.

На набережную Мтквари Мзеона теперь выходила гулять с женихом. Он шел чуть впереди ее, а иногда – за ее прямой, как струнка пангури, спиной, грозно оглядывая лица прохожих. Мужчины переходили на другую сторону улицы, словно споткнувшись об этот взгляд. Женщины охали и испуганно прикрывались узорчатыми зонтами. Маленькие дети внезапно начинали плакать и прятались за пышные юбки своих гувернанток.

Мзеона, казалось, не видела реакции окружающих. Она медленно шла по гранитной набережной, изредка наклоняясь, чтоб подобрать пожелтевший листок, упавший с самой макушки седого платана прямо к ее ногам.

Замуж за Годердзи она не хотела. Но отца мало интересовало ее мнение. Годердзи был завидным женихом – и статен, и богат, и любил ее безумно. Только вот тихо стало вокруг нее. Старушки-соседки смотрели на нее с сожалением, качали своими седыми головами-одуванчиками и горько причмокивали губами, похожими на сушеный инжир. Птицы не пели, листья падали бесшумно. Даже шумная Мтквари, казалось, затихла и затаилась перед грядущей зимой.

- Мзеона, девочка, улыбнись! Видишь: птичка уже готова вылететь тебе навстречу!

Датико! Стоит себе, улыбаясь, как будто не видит свирепых глаз Годердзи, сверкающих ярче, чем лезвие его фамильного кинжала.
- Улыбнись, солнце наше ясное. Темно нам без твоей улыбки.

И она улыбнулась. И сразу просветлели лица прохожих, рассмеялись заплаканные дети, а река зашумела громко и радостно, словно пришла весна.

- Не смей приближаться к моей невесте, несчастный, иначе я не отвечаю за свои поступки! – Годердзи встал между бледным фотографом и Мзеоной.

- Прежде всего – она наше солнышко, и только потом – твоя невеста, уважаемый Годердзи Бакрадзе. – Датико улыбался, словно его совсем не пугал ни взбешенный жених Мзеоны, ни его блестящий клинок. – Дай людям полюбоваться на ее красоту, не прячь ее за своей широкой спиной. Она украшение города, батоно Годердзи. Ее не запереть в тесной клетке, понимаешь?

Годердзи выхватил кинжал и город затих.
- Я убью тебя как бешеного пса, жалкий сын сапожника! Убирайся с дороги и не смей показываться под окнами ее дома. Иначе, иначе!...

Датико усмехнулся, открыл объектив своего старенького аппарата и...

Откуда взялась эта птичка? Она кружилась над головами людей, то опускаясь, то поднимаясь повыше, она пела так, как, наверное, поют ангелы в райском саду. Она ласкала своими белыми крылышками лица детей, а от ее пения на глазах прохожих проступали слезы счастья.

Годердзи стоял, открыв рот и смотрел наверх, где парила эта прекрасная, как сказочное божество, птица. Кинжал выпал из его рук и звон старинной стали заставил всех очнуться от волшебного сна.

Мзеоны нигде не было. Исчез и Датико. Одинокий его фотоаппарат, покосившись, стоял на каменной мостовой. Годердзи растерянно обводил взглядом толпу вокруг. Потом взревел, как раненый зверь, и помчался к видневшимся в спускающихся сумерках серным баням.

Шумела Мтквари. Ветер нес опавшие листья прямо под ноги собравшихся на набережной людей. Становилось холодно и быстро темнело. Люди стали расходиться по домам.

Ночь опустилась на тревожно вздрагивающий во сне город.
Усталый кинто Чричина привязал свой плот напротив церкви Сиони и внезапно увидел на крыше ее колокольни двух белых птиц.
На какое-то мгновение он замер, потом довольно улыбнулся и наклонился к самому уху своего верного ослика, ожидавшего на берегу реки.
- Видишь, глупыш, это они. Все правильно в этом жестоком мире. Пойдем домой, милый, пойдем...

И они пошли по темным улицам города под стук маленьких копыт и тихую колыбельную, которую напевал Чричина. То ли самому себе, то ли ослику, то ли жителям затихших домов: